На главную
 
СОЮЗНИКИ И БОРЬБА ЗА ПРИЗНАНИЕ
 
Отношения с союзниками. - Версаль и Принцевы острова. Золотой запас. - Патриотизм и дипломатия. - Колчак и Деникин. - Вопрос о международном признании.

Во внешней политике Колчак неуклонно придерживался курса ориентации на прежних союзников России в Первой мировой войне. В качестве Верховного правителя и правопреемника дооктябрьских правительств России (царского и Временного) в декларации от 21 ноября 1918 года он признал их внешние долги и другие договорные обязательства (к концу 1917 года внешний долг России превышал 12 миллиардов рублей). В то же время он был щепетилен, стремясь сохранять независимость своего правительства. Главным представителем белых правительств за границей был бывший царский министр иностранных дел, опытный дипломат Сергей Дмитриевич Сазонов, находившийся в Париже, - лицо достаточно авторитетное в международных дипломатических кругах. Ему подчинялись и все русские послы в зарубежных странах (в те годы, ввиду непризнания Западом советской власти, старые русские посольства сохраняли свой аппарат, имущество и функции).
Отношения с союзниками складывались непросто. На первых порах правительства Англии и Франции во главе с Д. Ллойд-Джорджем и Ж. Клемансо считали, что вся борьба с большевиками в России должна вестись под руководством западных держав. Больше всех к такому доминированию стремились французы, вообще отличавшиеся болезненными амбициями. Из радиотелеграммы в Омск, врученной Колчаку 13 декабря 1918 года, следовало, что французский генерал Морис Жанен уполномочен на верховное командование всеми войсками в Сибири - как союзными, так и русскими. Высадившись во Владивостоке, он дал интервью представителям печати, в котором самонадеянно заявил: 'В течение ближайших 15 дней вся Советская Россия будет окружена со всех сторон и будет вынуждена капитулировать'[76].
Колчака возмутили радиограмма союзников и предъявленный Жаненом мандат, подписанный Клемансо и Ллойд-Джорджем. Он категорически отверг его и заявил, что скорее откажется вообще от иностранной помощи, нежели согласится на такие условия. После переговоров союзные правительства пошли на уступки, и был достигнут компромисс. Было решено, что адмирал Колчак остается Верховным главнокомандующим российскими войсками, а М. Жанен приказом Колчака от 19 января 1919 года назначался главнокомандующим союзными войсками, то есть чехами, а также прибывшими позднее небольшими отрядами сербов, итальянцев, румын и поляков.
Все они стояли в глубоком тылу (по свидетельству самого Жанена, Колчак не одобрял присылку этих малочисленных отрядов малых народов, считая их бесполезными и негодными). На фронте недолгое время находились лишь небольшой французский отряд да английская бригада, в которой рядовой состав был набран в основном из русских. За исключением этих подразделений, по свидетельству британского полковника Дж. Уорда, 'ни один:союзный солдат не сделал ни одного выстрела (выделено мной - В.Х.) после того, как адмирал Колчак принял на себя высшее командование'[77].
Стоявшие на Дальнем Востоке японские и американские войска оставались независимыми от Жанена и тоже в борьбе не участвовали, хотя японцы держали там 40-тысячный корпус (первоначально даже до 70 тысяч солдат) на территории от Тихого океана до Забайкалья (американцы - всего лишь 7-тысячную бригаду).
Все это тем более показательно и тем убедительнее развенчивает утвердившийся расхожий миф об 'интервенции', что общим тоном либеральной сибирской и уральской печати того периода было недовольство по поводу отсутствия военной помощи от союзников. Омская газета 'Заря' недоумевала: 'Становится все более туманной и непонятной линия поведения союзников. Каких-нибудь полтора иностранных корпуса: в связи с частями нашей молодой армии могли бы решить в несколько приемов судьбу советских фронтов'[78]. Ей вторила газета 'Наша заря': 'Со стороны союзников нельзя уловить даже признака установившегося взгляда на современную жизнь России и ясной последовательной политики'[79].
Чехов, несмотря на усилия союзных представителей, вернуть на фронт так и не удалось. По окончании войны с Германией они рвались на родину, не желая далее сражаться в чужой стране за непонятные им цели, особенно после переворота в Омске, поскольку, как уже говорилось, и в своей массе, и в руководстве чехи были настроены демократически. По свидетельству генерала М. Жанена, президент новорожденной Чехословацкой республики Томаш Масарик в своем кругу называл Колчака 'самозванцем и авантюристом'. В чешских войсках шло разложение, велась агитация за возвращение на родину. Среди них распространялась карикатура: поросший мхом и грибами старик в форме чешского легионера безнадежно дожидается на берегу Тихого океана парохода союзников с надписью '1989 год'. В свою очередь, Колчака в этих условиях бесили попытки чехов 'читать мораль' ему. При всей показной 'дружественности', отношения между русскими и чехами становились все более натянутыми. Единственно, на что чехи согласились после увещаний союзных эмиссаров, - это нести в тылу охрану Транссибирской магистрали от Новониколаевска (ныне Новосибирск) до Иркутска. Впоследствии, как мы увидим, чехи сыграли роковую роль в судьбе Колчака.
У амбициозного Жанена после неожиданного для него исхода распределения командных функций возникло чувство уязвленного самолюбия и неприязни к Колчаку, которое, возможно, сыграло впоследствии не последнюю роль в предательстве им адмирала. Во всяком случае, в последующих донесениях своему правительству он не упускал случая представить его в невыгодном свете. Так, после одной из официальных телеграмм Колчака министру иностранных дел Франции, содержавшей стандартные, дипломатично шаблонные заверения в уважении принципов демократии, Жанен не удержался и шифром отправил в Париж свой язвительный комментарий: 'В телеграмме выражены те мысли, которыми, по нашему мнению, здешнее правительство должно было бы руководствоваться. Было бы счастьем, если бы оно их действительно разделяло. К сожалению, этого нет'[80].
Любопытный факт: в состав французской миссии при Колчаке входил: родной брат известного большевистского деятеля, председателя ВЦИК Якова Свердлова, приемный сын Максима Горького Зиновий Пешков. Пути двух братьев давно уже разошлись. Зиновий был далек от революционного движения, порвал с родной еврейской средой, еще до Первой мировой войны уехал во Францию и принял ее подданство, позднее вступил во французскую армию и впоследствии дослужился в ней до 'полного' генерала. Так причудливо расходятся людские судьбы!
Английскую военную миссию при Колчаке возглавлял упоминавшийся уже генерал сэр Альфред Нокс, ранее долгое время работавший в России в качестве военного атташе, а во время войны - представителем при Ставке. Нокс хорошо знал Россию, следил за перипетиями политической борьбы в ней, владел русским языком. На него было возложено снабжение колчаковской армии. Он эту работу добросовестно выполнял, к Колчаку относился лояльно, демонстрировал дружеское отношение и сохранил о нем добрые воспоминания. Отражая точку зрения близких к У. Черчиллю военных и политических кругов Великобритании, в одной из своих телеграмм Колчаку (от 10 февраля 1919 г.) Нокс подчеркивал, что его войска 'дерутся не только за Россию, но и за весь цивилизованный мир против ужасного большевистского кошмара', и выражал надежду на 'спасение России от анархии: пренебрегая атаманством справа и большевизмом слева'[81]. (Упоминание Нокса об 'атаманстве' не случайно: дикий произвол на местах атаманов и некоторых других наиболее разнузданных представителей колчаковской военщины вызывал порой острое возмущение союзников, особенно американцев).
В ответной телеграмме Колчак, всегда симпатизировавший англичанам, отметил, что Англия дала миру 'величайшие образцы государственной мудрости, дисциплины и справедливости'[82] (любопытнейший штрих психологии военного человека! В его понимании справедливость стоит на третьем месте, после дисциплины).
Хорошо знавший Россию и близкий к ее старым правящим кругам, Нокс был убежден в незрелости России для демократии и в необходимости диктатуры. Он и другие члены британской военной миссии сыграли активнейшую роль в поддержке режима Колчака.
Из письма генерала А. Нокса своему американскому коллеге генералу В. Гревсу (март 1919 года):
'Я ни на минуту не допускаю мысли о том, что Колчак является архангелом Гавриилом, но он обладает энергией, патриотизмом и честностью'[83].
Еще более откровенно в этом смысле письмо Нокса У. Черчиллю в январе 1919 года: 'Я признаю, что всем сердцем симпатизирую Колчаку: В России не приходится выбирать, и если вы находите честного человека, смелого, как лев, его следует поддерживать, пусть он даже не обладает: мудростью змеи'[84].
Основная помощь союзников белым свелась к снабжению армий А.В. Колчака и А.И. Деникина оружием и обмундированием. Если Красной армии достались огромные запасы со складов и арсеналов бывшей русской армии, то белые были вынуждены прибегать в этом отношении к помощи союзников. Осенью 1919 года все тот же генерал Нокс с полным основанием говорил: 'Каждый патрон, выстреленный русским солдатом в течение этого года в большевиков, сделан в Англии английскими рабочими из английского материала и доставлен во Владивосток английскими пароходами'[85].
Получался парадокс: интернационалистское, космополитическое по своим лозунгам советское правительство было вынуждено в тех условиях целиком опираться на собственные силы, в то время как патриотические белые правительства материально зависели от союзных иностранных держав. Отсюда известные иронические куплеты тех лет о Колчаке, подхваченные советской пропагандой: 'Погон российский, мундир английский, табак японский, правитель омский...'.
Кроме того, был учрежден межсоюзнический комитет по контролю за сибирскими железными дорогами, возглавляемый колчаковским министром путей сообщения Уструговым. Кроме него, в комитет входили представители Англии, Франции, Америки, Японии и Китая. Союзным войскам была поручена охрана Транссибирской магистрали к востоку от Омска и до самого Владивостока и Тихого океана. Но и здесь 'помощь' союзников не имела сколько-нибудь существенного влияния: добиться должного порядка на железных дорогах так и не удалось, они были постоянно перегружены, поезда ходили с большими задержками.
Вообще надо отметить, что и на Востоке, и на Юге (см. мемуары генерала А.И. Деникина) англичане вели себя по-джентльменски и помогали белым практически безвозмездно, отдавая ненужные им самим излишки оружия и снаряжения, оставшегося после мировой войны (таких излишков скопилось на сумму 20 миллионов фунтов стерлингов). Во многом это объяснялось позицией сэра Уинстона Черчилля, в то время военного министра Англии. Понимая, какую опасность большевизм может представлять в будущем для западной цивилизации, Черчилль был наиболее последовательным поборником помощи белым среди западных лидеров и проявлял в этом отношении большую активность. В мае 1919 года Колчак направил Черчиллю телеграмму с выражением персональной благодарности за его деятельность. Благодаря его усилиям, Англия до сентября 1919 года истратила на помощь белым (включая интервенцию на Севере) 60 миллионов фунтов стерлингов - больше, чем остальные союзники, вместе взятые.
И дело здесь не только в конкретной политической выгоде. Черчилль, будучи прагматиком в политике, в своих мемуарах умел воздать должное по заслугам и врагам, и друзьям. Известно, как высоко оценил он впоследствии И.В. Сталина, хотя смертельно ненавидел коммунизм и после временного вынужденного союза с СССР возобновил непримиримую борьбу с ним, как только был повержен общий враг - Гитлер. Но если Сталин был для него лишь уважаемым противником, то дореволюционная Россия и Белое движение были ему искренне симпатичны. Недаром последний том своих воспоминаний о Первой мировой войне он посвятил 'нашим верным союзникам и товарищам - воинам русской императорской армии'. И в этих воспоминаниях, уже не скованный никакими соображениями политической выгоды, он добрым словом помянул не только Колчака и Деникина, но и Николая Второго.
Под стать Черчиллю были и представители британских военных миссий при правительствах Колчака и Деникина. Так, офицер британской миссии при Колчаке и его горячий сторонник полковник Джон Уорд - сам выходец из рабочих, состоявший в тред-юнионе и бывший членом парламента от партии лейбористов - писал в английский парламент, что 'британское рабочее движение: сделает ошибку всей жизни', если выразит солидарность с большевиками, которых он именует 'сверхчеловеческими чудовищами', и что британская демократия совершит преступление, если откажет в помощи белым[86]. Уорд ездил по городам Сибири и выступал перед русскими рабочими и пленными красноармейцами с лекциями о британских профсоюзах и о положении рабочего класса в Англии, пропагандируя мирные методы экономической борьбы за улучшение своего быта. Лекции имели успех, а Колчак 'с громаднейшим удовольствием' благодарил англичан за проявленную инициативу (поскольку с пропагандистами у него было, что называется, 'туго').
В политике активного вмешательства в русские дела и помощи белым У. Черчилля поддерживала авторитетная лондонская консервативная газета 'Таймс'. 'Оставить Россию в ее настоящем состоянии, - писала она, - было бы такой же угрозой будущему миру, как выход Германии победительницей из мировой войны'[87]. Ей вторила американская 'Нью-Йорк таймс', в апреле 1919 года (в разгар военных успехов армий Колчака) призвавшая союзные правительства к официальному признанию его правительства, поскольку оно, по мнению влиятельной газеты, показало себя не только дружественным, но и вполне дееспособным, будучи в состоянии 'держать в руках Сибирь без иностранной помощи'.
Отношения с французами и у Колчака, и у Деникина были более натянутыми, чем с англичанами. За каждый вагон патронов или винтовок они требовали уплаты деньгами или зерном, то есть с их стороны имела место не помощь, а по сути обыкновенная торговля. В известной мере такие отношения объяснялись тем, что французы, больше других великих наций пострадавшие в войне с немцами, а потому непримиримо настроенные против большевиков, пошедших на сепаратный сговор с ними, в какой-то степени испытывали неприязнь к русским вообще как к неверному союзнику (рост антирусских настроений во Франции, начиная с 1917 года, отмечал позднее сам Колчак на своем допросе: он рассказывал, что после ухода с Черноморского флота, когда его направили с миссией в Америку, поначалу он хотел посетить по дороге не только Англию, но и Францию. Однако, узнав о враждебности французского общественного мнения по отношению к России, он оставил эту мысль).
Отмечая несправедливость такого отношения, кадетская 'Сибирская речь' писала, обращаясь к союзникам: 'Мы испытали горькое удовлетворение нашей общей победой. Да, милостивые государи - общей, потому что в эту войну русский народ вложил, по вашим собственным источникам, около девяти миллионов своих жертв[88]. Не правда ли, это слишком большая сумма вклада для изменников?'[89].
Но с другой стороны, хотя Франция и не могла простить России сепаратного выхода из мировой войны, ее руководители трезво понимали, что в случае невмешательства в ее дела, если победит большевизм, появится реальная опасность сближения России с Германией, а для Франции эта опасность была бы смертельной. В будущем пакт Молотова - Риббентропа и последовавший за ним разгром Франции Гитлером в одиночку вполне подтвердили эти опасения. Поэтому французские руководители поневоле помогали белым из страха перед Германией. Комментируя действия западных держав, томская газета 'Сибирская жизнь' справедливо замечала: 'Союзники не только оказывают нам разнообразную и разностороннюю помощь, но не могут не оказывать ее в собственных интересах' (выделено мной - В.Х.)[90]. И все же амбиции французских представителей порой доходили до курьеза. Хотя реальной помощи от них было куда меньше, чем от англичан, они болезненно следили за тем, чтобы на официальных церемониях быть впереди других союзников, дабы подчеркнуть 'престиж Франции'.
Что касается Америки и Японии, то с их стороны практической помощи было мало. Они ограничивались в основном поддержкой политических отношений с Колчаком и ролью 'дружественных' наблюдателей на Дальнем Востоке, выжидая развитие ситуации и имея каждый свои виды. В этом регионе союзники издавали на русском языке свои газеты, основывали предприятия (даже в Иркутске была открыта американская обувно-трикотажная фабрика).
При этом Америка и Япония, имевшие на Дальнем Востоке свои экономические интересы, соперничали между собой за преобладающее влияние в этом крае. Отношения между ними были крайне натянутыми. Причем американское командование не было настроено на активное вмешательство в русские дела и даже по существу враждебно воспринимало режим Колчака из-за его 'недемократичности' и белого террора (в отличие, впрочем, от дипломатов, которые не были столь категоричны). В ответ на запрос японцев о помощи в подавлении большевистского восстания в тылу весной 1919 года оно заявило: 'Мы не смотрим на большевиков как на врагов, так как они представляют одну из политических партий в России: действуя против них, мы стали бы вмешиваться в домашние дела России'. В противоположность американцам, японцы, не обремененные 'демократическими' предрассудками, не только вмешивались, но и активно проводили свою корыстную политику, стремясь подчинить своему влиянию Дальний Восток.
Общим для тех и других было довольно бесцеремонное поведение. В городах, где стояли их гарнизоны, особенно во Владивостоке, японцы и американцы порой держали себя так, как если бы были хозяевами завоеванной страны. Власть Колчака была прочной и самостоятельной в Сибири и на Урале; но на Дальнем Востоке, из-за его отдаленности, малочисленности войск в этом регионе и присутствия иностранных войск, она была почти номинальной. В сентябре 1919 года по требованию американских офицеров во Владивостоке была закрыта газета 'Голос Приморья' за напечатание сатирического фельетона под названием 'Янки'. Этот факт вызвал возмущение русской общественности и прессы.
В поведении японцев наиболее выпукло просматривались их хищнические, глубоко корыстные цели. По воспоминаниям не только русских, но и союзных представителей, японцы вели себя на Дальнем Востоке подобно оккупантам. При всех лживо-дипломатических заверениях в типично восточном духе, на деле они не считались ни с русскими, ни с другими союзниками. В своих мемуарах союзные представители прямо обвиняли японцев в военных преступлениях. Чтобы закрепить свое влияние в этом крае, они поддерживали таких сепаратистов и откровенных бандитов, как атаман Г. Семенов и иже с ним, и не столько 'помогали' белому делу, сколько дискредитировали его и вредили Колчаку. Англичане даже считали, что переворот Колчака помешал планам японцев установить полный контроль над Дальним Востоком и Восточной Сибирью (см. мемуары полковника Уорда).
В конце концов такое поведение 'союзников' привело к резкому конфликту между ними и Колчаком, в котором Верховный правитель сумел поставить их на место. Подробнее мы расскажем об этом чуть позже.

Вообще, единства среди союзников в 'русском вопросе' не было. В цитированном выше письме У. Черчиллю глава британской военной миссии генерал А. Нокс, воздавая должное мужеству, патриотизму и честности самого Колчака, с горечью писал: 'Его трудная миссия почти невыполнима из-за эгоизма японцев, тщеславия французов и безразличия остальных союзников'[91].
Разногласия между ними дополнялись слабым знакомством с ситуацией в России. По этому поводу кадетская газета 'Сибирская речь' иронизировала: 'За границей о нашей внутренней жизни имеют такое же представление, как мы о Китае'[92]. В январе 1919 года демократически настроенный американский президент В. Вильсон и его коллега, британский премьер Д. Ллойд-Джордж, выступили с инициативой созыва на Принцевых островах (в Мраморном море, близ Стамбула) специальной международной конференции по русскому вопросу, на которую предлагали пригласить представителей обеих противоборствующих сторон - и большевиков, и белых.
Надо сказать, что правительство В. Ленина, проявляя в данном вопросе известную гибкость в условиях своей международной изоляции, откликнулось на это предложение. Другое дело, что оно не собиралось предпринимать никаких реальных мер к умиротворению страны: просто в тот период оно еще всерьез опасалось крупномасштабной интервенции держав Антанты (по образцу предыдущей немецкой) и старалось выиграть время. Чтобы получить передышку, большевики были готовы даже пообещать союзникам вернуть царские долги.
В стане белых предложение союзников о переговорах с большевиками вызвало волну возмущения. Вот лишь некоторые отклики на инициативу Вильсона:
Из обращения Совета русских политических организаций за границей к французскому премьеру Ж. Клемансо:
'Мы были бы людьми, лишенными чести и мужества, если бы согласились на это примирение'[93].
Из хабаровской газеты 'Приамурье':
сама идея переговоров 'равносильна признанию за большевистскими и мадьяро-германскими бандами насильников, убийц и грабителей прав воюющей стороны, и за кучкой авантюристов, направляющих эти банды, - прав законного правительства'[94].
С категорическим осуждением затеи с Принцевыми островами выступили ряд видных русских политических деятелей в эмиграции: С.Д. Сазонов, князь Г.Е. Львов, В.Л. Бурцев, Н.В. Чайковский, 'бабушка русской революции' Е.К. Брешко-Брешковская, ЦК партии кадетов, Всероссийский совет кооперативных съездов, земские и городские учреждения, ряд патриотических организаций. Белая печать сравнивала саму идею переговоров с большевиками с 'троянским конем'. Даже такой оппозиционный правительству Колчака рупор социалистов, как омская газета 'Заря', категорически осудил это предложение. Многие воспринимали его как уход Запада от реальной помощи, попытку 'умыть руки'. Известный писатель Леонид Андреев в своей статье по этому поводу сравнивал союзных лидеров с библейским Понтием Пилатом (это лишний раз показывает, как много надежд возлагали на союзников. Ведь Пилат не только хотел, но и мог спасти Христа от расправы иудейского синедриона, но, когда увидел, что синедрион настаивает на его казни, демонстративно умыл руки и отдал его на растерзание. Как мы увидим дальше, в результате союзники действительно 'умыли руки').
Блок союзных белым политических партий на занятой Колчаком территории в своей резолюции от 9 февраля 1919 года по поводу Принцевых островов отказывал большевикам в звании партии, называя их 'преступной группой', и требовал от союзников 'безотлагательной военной и финансовой поддержки' и разработки 'международного карательного законодательства против большевиков как врагов мира, цивилизации и культуры'[95], а также признания правительства Колчака.
Лишь часть социалистических кругов поддержала идею 'диалога' на Принцевых островах. Эсеры на международном конгрессе II Интернационала в Берне, приветствуя ее, требовали приглашения на Принцевы острова не только всех 'областных' правительств России и национальных окраин (правительство Колчака они не признавали всероссийским), но и уже несуществующего 'Комуча' и центральных комитетов социалистических партий (игнорируя при этом либеральные партии, даже кадетскую), а свою партию горделиво называли 'главным политическим врагом большевиков'. При этом эсеровские делегаты с анекдотическим хвастовством, достойным барона Мюнхгаузена, утверждали, будто бывшая 'Народная армия Комуча' борется одновременно против Колчака и Ленина (на деле эта армия давно без всякого сопротивления влилась в состав колчаковских войск и была полностью переформирована и реорганизована). Новониколаевская социалистическая газета 'Народная Сибирь' ратовала за воссоздание 'единого демократического фронта, созданного было на Уфимском государственном совещании (имелась в виду Директория - В.Х.), но легкомысленно разрушенного затем'[96]. Но таких голосов было немного.
Конечно же, примирить в той обстановке накала Гражданской войны и взаимной ненависти враждующие политические полюсы было утопией. Владивостокская газета 'Голос Приморья' с полным основанием писала, что идея примирения 'безмерно далека от понимания современной русской действительности'[97].
Да и на Западе далеко не все отнеслись с одобрением к идее американского президента. Против нее сразу же выступила Франция. Страна, больше других пострадавшая в Первой мировой войне, не могла простить тех, кто пошел на сепаратный сговор с немцами. Французская газета 'Галуа' восклицала: 'Что может быть общего между высокой личностью адмирала Колчака и личностью прохвоста Троцкого?!'[98]. Члены английской миссии при Колчаке тоже считали участие своего премьер-министра в затее с Принцевыми островами ошибкой, внесшей недоразумения в отношения с белыми.
В свою очередь, и Колчак, и Деникин отказались послать своих представителей на Принцевы острова, справедливо не доверяя никаким словам большевиков. В приказе по армии от 26 января 1919 года Колчак назвал слухи о переговорах с большевиками 'провокационными' и заявил: 'С убийцами и мошенниками, для которых ни закон, ни договор не писан, разговаривать не приходится'[99]. Как видим, отношение белых руководителей к большевикам было ничем не лучше, чем отношение нынешнего руководства России к чеченским террористам.
В результате конференция не состоялась. Уже в феврале 1919 года министр иностранных дел Франции Пишон заявил журналистам, что идея Принцевых островов, очевидно, утратила смысл ввиду отказа антибольшевистских правительств послать своих представителей. А британский министр иностранных дел лорд Керзон, оправдываясь от обвинений в примиренческих настроениях к большевикам, заметил: 'Разговаривать с разбойником еще не значит признавать разбой'[100].
Любопытна и показательна сама аргументация белых руководителей в этом вопросе. Не будучи подлинными сторонниками демократии, но учитывая приверженность ее принципам со стороны как союзников, так и русской интеллигенции, они в своем отказе от переговоров и в своих обличениях большевиков делали акцент, помимо сотрудничества большевиков с немцами и Брестского мира, именно на попрании ими демократических принципов.
Из официального заявления правительства А.В. Колчака от 20 февраля 1919 г.:
'Было бы бесплодно и нецелесообразно добиваться соглашения между правительством, вдохновляемым идеями правовой демократии и национального государства, и организацией, которая сверху донизу построена на последовательном отрицании этих начал (имеется в виду большевистская партия - В.Х.).
Демократия со времен 1789 года (то есть с Французской революции - В.Х.) вдохновляется началом равенства всех граждан перед законом, а большевизм провозглашает диктатуру одного класса: Демократия вырастила идею всеобщего избирательного права - большевики формальным декретом отняли это право у наиболее сознательных слоев населения: Одним из величайших завоеваний демократии являются органы местного самоуправления, а советская власть:разогнала:все городские думы и земские собрания и заменила их бюрократическими партийными учреждениями: Место независимых судов заняли:произвол, разжигаемый проповедью классовой вражды:неограниченное право карать смертью всякое откровенное слово.
:Для большевизма как в его учении, так и в его практике нет родины, нет патриотизма, нет нации, а есть только интернациональная арена: Когда момент показался им подходящим, они провозгласили ничтожными все наши международные и финансовые обязательства. Когда им нужно было резкой демагогической мерой найти себе поддержку у истомленной солдатской массы, они перед лицом вооруженного и хищного врага объявили полную демобилизацию армии: Когда для продления своей власти им понадобилась помощь Германии, они пошли на такой унизительный договор, какого не знала наша Родина со времен татарского завоевания.
:Теперь большевики предлагают победителям Германии вторую, еще более хитрую распродажу и хотят этой ценой купить у самых вольных демократий мира поддержку самому тираническому режиму: Они сегодня согласны на все, и это не потому, что они поменяли свою природу, а лишь с одной целью - продлить дни своего господства'[101].
В противовес идее Принцевых островов, некоторые умеренные деятели предлагали созвать конференцию по координации всех антибольшевистских сил России. Но было ли это реальным? Думается, нет. Те, кто считал для себя приемлемым объединиться против красной Москвы с белыми - например, правые социалисты (энесы, меньшевики-плехановцы), - уже сделали это. Объединиться же с эсерами и основной массой социалистов было невозможно в силу упрямой приверженности последних лозунгам 'чистой' демократии: они не могли простить Колчаку уже одного переворота 18 ноября.
Что касается правительств национальных окраин, тяготевших к отделению от России, их объединение с белыми было нереальным по причине бескомпромиссной приверженности последних великодержавной имперской идее. В следующей главе мы покажем это на конкретных примерах.
С другой стороны, ненависть к большевикам настолько ослепляла белых, что они в подавляющем большинстве - не исключая и своих вождей, над которыми довлела чисто военная психология - не понимали, что эффективная борьба с большевизмом немыслима без немедленного (не откладывая ни до Национального или Учредительного собрания) проведения в жизнь целого комплекса пропагандистских, социальных и политических мер. Явление большевизма как бы примитивизировалось в их сознании, до серьезной его оценки поднимались весьма немногие.
В этой связи читинская газета 'Наш путь' высказала мудрые слова: если белые своими силами не могут уничтожить большевиков, значит, большевизм все-таки 'не кучка разбойников, а широкое движение масс, принявшее лишь уродливые формы'[102]. Ей вторила томская 'Сибирская жизнь': 'Мы платим неслыханную подать в виде большевизма за нашу политическую, экономическую и культурную отсталость:за наше невежество и исключительную материальную бедность'[103], говоря о том, что в западных странах с прочными демократическими традициями большевизм невозможен.
Та же 'Сибирская жизнь', говоря об 'обаянии' большевистской пропаганды в народных массах, писала: 'Этому обаянию надо противопоставить нечто равноценное'[104]. К сожалению, подобные трезвые мысли не подкреплялись реальными делами белых правительств, в коренных вопросах русской жизни не шедших дальше программных заявлений и откладывавших решение этих вопросов до будущего Учредительного собрания. А жизнь требовала их немедленного решения:
Некоторые белогвардейские газеты предлагали предать большевистских вождей во главе с В.И. Лениным и Л.Д. Троцким международному суду, подобно тому, как державы Антанты добивались этого в отношении бывшего германского императора Вильгельма. Основанием для этого они считали международный характер и направленность преступлений большевиков.
Любопытно при этом, что из двух главных большевистских вождей Троцкий вызывал у противников даже большую ненависть, чем Ленин. Сравнивая их, омская газета 'Сибирская речь' писала: 'Ленин - пусть безумный маньяк, готовый на преступления для достижения своих целей (ведь он верит твердо, что истину-то, формулу математически неопровержимую, он знает), все-таки это человек мысли и идеи. Троцкий - откровенный преступник по профессии, по призванию, по страсти'[105].
В глазах белых большевики были к тому же еще и 'немецкими наймитами', поскольку брали в свое время деньги у немецкого генерального штаба для своей пораженческой революционной деятельности (по пресловутому принципу: 'цель оправдывает средства'). Не случайно в стане белых так велика была общая ненависть к немцам и ко всему немецкому: ведь их считали не только пособниками большевиков, но чуть ли не главными виновниками прихода их к власти. Разумеется, это было так же наивно, как в наше время винить в гибели КПСС и крушении советского строя исключительно американцев на том основании, что они оказывали финансовую поддержку Б.Н. Ельцину.
Но факт остается фактом: ненависть к немцам была столь велика, что даже в канун 1919 года, когда Германия была уже повержена союзниками (Первая мировая война закончилась в ноябре 1918-го), даже такая либеральная газета, как 'Сибирская речь', в своем новогоднем обращении во всеуслышание и без обиняков посылала 'новогоднее проклятие Германии и всему германскому народу - народу отравителю' (выделено мной - В.Х.). Согласитесь, это уже неприкрытый шовинизм!
Когда просматриваешь белую прессу периода Гражданской войны, бросается в глаза, насколько чутко она реагировала на каждое действие и высказывание союзников: слишком многое зависело от их позиции в той обстановке. Это особенно резко контрастирует с традиционно равнодушным отношением русской интеллигенции к вопросам внешней политики, имевшим место до революции. В прежние времена ее гораздо живее занимали проблемы внутренней политики государства. Многолетняя оппозиция к российской имперской власти привела к тому, что патриотические чувства в кругах интеллигенции были развиты весьма слабо. Задаваясь вопросом, почему иностранцы порой позволяют себе пренебрежительное отношение к нам, газета 'Сибирская жизнь' делала наблюдательный вывод: 'Причина эта - в отсутствии самоуважения у русских. Иностранцы знают о нас немного, но наше отношение к своей же стране им, конечно, известно'. Не правда ли, удивительно точное наблюдение и, увы, актуальное не только тогда, но и до сих пор?!
В Гражданскую войну проблемы внешней политики стали так сильно занимать интеллигенцию потому, что вопросы внутренние и внешние слишком тесно сплелись воедино. Чтобы победить большевиков изнутри, требовалась помощь извне.
Но в связи с постепенным разочарованием в ожиданиях широкой помощи и неприглашением представителей белой России на Версальскую мирную конференцию, подводившую черту под итогами Первой мировой войны, в стане белых появляется и растет чувство обиды на державы Антанты, вызванное ущемлением национального достоинства. Тем более что поначалу имели место заявления, позволявшие надеяться на представительство России в Версале как великой страны, понесшей огромные потери на войне и на протяжении трех лет державшей второй фронт, без которого невозможна была бы конечная победа союзников.
В свою очередь, в декларации колчаковского правительства от 7 декабря 1918 года по поводу окончания мировой войны выражалась надежда на участие России в мирной конференции. Активно добивались этого и кадеты, с гордостью называвшие себя 'политическими солдатами' этой войны. Резолюция восточного отдела ЦК кадетской партии от 31 января 1919 года содержала требования материальной помощи от союзников за военную помощь, оказанную им Россией в мировой войне, признания правительства Колчака и представительства России в Версале.
В этом заверял, в частности, тот же генерал М. Жанен, выступая в ноябре 1918 года во Владивостоке. Предполагалось, что если до созыва конференции не будет юридически признанного союзниками правительства новой России, то ее интересы будет представлять кто-либо из дипломатов старой России по согласованию с правительствами белых (любопытно, что при этом даже не рассматривался вариант приглашения деятелей Учредительного собрания, в правомочности которого союзные лидеры сомневались. Это говорит о том, что они не так уж плохо были осведомлены в русских делах, как многие думают). В надежде на это правительство Колчака в декабре 1918 года создало при своем МИДе специальную комиссию по подготовке к мирной конференции.
Однако вскоре позиция союзников в этом вопросе переменилась. Решающим стал именно предлог отсутствия признанного де-юре правительства всей России. Соединенные Штаты позднее и вовсе выступили с заявлением, что 'русский вопрос' не подлежит рассмотрению мирной конференцией, мотивируя это тем, что Россия-де уже заключила сепаратный мир с немцами в Бресте; таким образом, они как бы игнорировали разницу между советской Россией и всей остальной (хотя сами же в то время не признавали большевиков законным правительством России).
Единственное, что Россия получила от мирной конференции, - это право на возмещение причиненного войной ущерба со стороны Германии и ее союзников. Германия также передала союзникам 300 миллионов золотых рублей, полученные от Советской России в счет контрибуции по Брестскому миру, условия которого после победы союзников были аннулированы.
Самих же представителей России на мирной конференции не было: Лишь на одно из ее заседаний (уже на заключительном этапе), специально посвященное рассмотрению вопроса о России, были приглашены ее представители С.Д. Сазонов и В.А. Маклаков, но скорее в качестве экспертов, а не равноправных участников. По этому поводу красноярская газета 'Свободная Сибирь' писала: 'За всеми громкими и красивыми фразами о мире для всего мира, о праве народов на самоопределение: скрывается старая знакомая мораль Германии: сила есть право и превыше всего. Мы убеждены, что Россия все-таки возродится единая, свободная и сильная без помощи союзников, хотя более медленным и тяжким путем'[106]. 'Своих большевиков мы разобьем сами', - вторила ей томская 'Сибирская жизнь'[107]. Увы, история дала отрицательный ответ на эти упования:
Недоумевали порой и сами иностранцы. Влиятельная парижская газета 'Фигаро' писала, что отсутствие представителей России на мирной конференции есть 'странное явление', чреватое последствиями, в которых история еще потребует отчета от современного поколения политиков[108].
Между тем такое приглашение не могло быть сделано без юридического признания союзниками правительства Колчака в качестве правительства России, поскольку без этого было невозможно подписание никаких международных договоров. А это признание, как мы увидим ниже, по разным причинам затягивалось. А поскольку Россия более трех лет была одной из главных воюющих держав, понесшей огромные потери в войне, и в целом внесла огромный вклад в общую союзническую победу, это болезненно уязвляло национальное самолюбие.
В результате конференция вынесла решение: отложить рассмотрение вопроса о России, ее международном статусе и границах до окончания в ней Гражданской войны, когда на всей ее внутренней территории будет установлено единое правительство, после чего созвать специальную международную конференцию по всем связанным с ней вопросам.

Но обиды на союзников были всего лишь эмоциями. Наиболее трезвые политики в стане белых прекрасно понимали, что в международной политике нет места сантиментам и, выражаясь словами Ильфа и Петрова, 'спасение утопающих - дело рук самих утопающих', а на союзников можно рассчитывать лишь 'постольку, поскольку'. А Россия после Брестского мира, в обстановке временного распада империи и к тому же раздираемая гражданской войной, находилась, увы, в незавидном положении.
К тому же некоторые западные лидеры вообще считали, что возрождение единой и мощной России совсем не в интересах Запада. Так, британский премьер Дэвид Ллойд-Джордж в одной из своих речей в парламенте прямо напомнил слова одного из своих известных предшественников, лорда Биконсфильда, видевшего в расширении Российской империи непосредственную угрозу могуществу Великобритании. Уже тогда многие западные деятели, отказываясь от мысли об уничтожении большевизма вооруженной силой, вынашивали идею окружения Советской России 'санитарным кордоном' буферных пограничных государств, включая ее национальные окраины. Фактически это означало бы распад Российской империи (что и произошло более 70 лет спустя). Против такой линии резко выступала вся белая и либеральная печать в России и за границей, защищавшая великодержавные интересы России. Даже социалистическая иркутская газета 'Наше дело' писала об идее 'буферного кордона', что 'такое решение было бы гибельно для нас'.
На самом деле в то время такая позиция части западных лидеров исходила из недооценки опасности возрождения милитаристской Германии, единственным противовесом которой на востоке могла быть Россия. На это указывал в своем интервью французской прессе все тот же министр иностранных дел С.Д. Сазонов[109]. Опытный дипломат отмечал, что союзники сами должны быть заинтересованы в сохранении единой и сильной России как сдерживающей силы против Германии, тем более что ослабленная и расчлененная Россия вполне может подпасть под влияние Германии.
Особую опасность это представляло для Франции, которой Германия угрожала своим непосредственным соседством. Сознавая это, вся правая французская пресса, от 'Матэн' до 'Фигаро', преодолевая распространившуюся во французском обществе антипатию к русским, ратовала не только за помощь белым, но и против планов расчленения России, даже за сохранение ее суверенитета над Финляндией и Прибалтикой, дабы сохранить сильного потенциального союзника. Из органов британской печати на таких же позициях твердо стояла 'Таймс' - рупор консервативной партии и военного министерства У. Черчилля.
История вполне оправдала эту точку зрения. Европа еще далеко не была единой, в отличие от Европы сегодняшней. И Вторая мировая война, принесшая ей неисчислимые бедствия, наглядно показала слепоту тех западных политиков, которые в страхе перед Россией, пусть даже большевистской, позволили возродиться хищному и агрессивному германскому милитаризму, причем в худшей его форме.
Двойственность поведения союзников просматривалась постоянно. С одной стороны, они вроде бы приветствовали патриотизм белых и идею 'великой России'. Министр иностранных дел Франции Пишон заявил в палате депутатов 17 июля 1919 года: 'Союзники хотят восстановления великой сильной России, которая могла бы служить предохранительным жалом против восточной политики Германии'[110]. Они не признали едва вылупившихся из имперского гнезда государств Закавказья и петлюровской 'самостийной Украйны'.
В то же время, в летние месяцы 1919 года, последовали заявления лидеров ведущих западных держав о признании независимости Финляндии и государств Прибалтики (пока что де-факто, не скрепленные договорами де-юре). Сделанные без участия России, они вызвали возмущенные протесты русских белых и либеральных партий, прессы и политических деятелей. Либеральная печать задавала вопросы: почему западные державы, с такой легкостью признающие независимость чужих территорий без согласия их хозяев, не признают независимость собственных колоний: например, почему англичане не дадут ее народам Индии или Ирландии, которые давно борются за нее? И потом, разве 'прибалтийские губернии', а не вся Россия были их союзником в войне - Россия, спасшая Париж в 1914 году и более 3 лет оттягивавшая почти половину всех сил Германии и ее союзников на свой фронт? Где же если не благодарность, то хотя бы элементарный такт? Обращалось внимание и на неисполнение союзниками своего обязательства перед Россией о передаче ей после победы над Германией черноморских проливов и Константинополя, хотя их и передавать-то было некому, пока в России шла Гражданская война. Тем не менее Русское политическое совещание в Париже во главе с князем Г.Е. Львовым в октябре 1919 года заявило Верховному совету Антанты свой протест по поводу обсуждения судьбы бывшей Оттоманской империи без участия России.
Ясно, что в политике Запада уже тогда отчетливо проявлялась пресловутая мораль двойных стандартов, о которой и сегодня немало говорит наш президент В. Путин, и демократическими заявлениями порой прикрывалось фарисейское лицемерие. Не случайно после этих событий отношение к союзникам явно ухудшилось даже среди традиционно прозападно настроенных кадетов.
Отмечая непоследовательность и эгоизм в заявлениях и действиях союзников, наиболее трезвые политики призывали власть относиться к ним соответственно. Влиятельная екатеринбургская газета 'Отечественные ведомости' писала, что моральные обязательства возможны только по отношению к тем союзникам, кто окажет реальную и эффективную помощь. К остальным же следует относиться лишь постольку, поскольку это диктуется национальными интересами России.
Отлично понимая это, Колчак на встрече с представителями общественности в Перми в феврале 1919 года заявил: 'Несмотря на все великие принципы, провозглашенные на мирной конференции, во всех международных отношениях царствует право силы. Мы должны снова стать сильными во всех отношениях'[111]. Позднее он писал жене: 'Победителя не судят, а уважают и боятся, побежденному - горе! Вот сущность всех политических отношений, как внешних, так и внутренних'[112].
Трезво подходя к данному вопросу, томская 'Сибирская жизнь' писала: 'Помощь будет не так велика, как мы ждали. Но тем меньше придется за нее платить... Даром нам никто ничего не сделает, как не сделает и в счет наших прежних заслуг' (выделено мной - В.Х.)[113]. Аналогично оценивала ситуацию иркутская газета 'Свободный край': 'Пока Россия будет слаба и беспомощна, никакие напоминания бывшим друзьям об их моральных обязательствах ее не спасут. Больше того, всякое лишнее напоминание будет принято как подчеркивание нашего бессилия'[114].
Золотые слова! Почаще бы их вспоминать тем, кто во все времена склонен уповать на 'бескорыстную' помощь из-за границы: К сожалению, тогда, как и сейчас, слишком часто можно было слышать до боли знакомые современному читателю старые перепевы о том, будто бы сильная Россия 'нужна' Западу в обеспечение международного равновесия. Как говорится, 'свежо предание, да верится с трудом' - уж очень часто жизнь показывала обратное. Не лучше ли вместо того, чтобы успокаивать самих себя, посмотреть на дело трезво?
Все тот же президент В. Вильсон, исходя из соображений гуманизма, предложил союзникам рассмотреть идею оказания продовольственной (как бы сказали сейчас, 'гуманитарной') помощи голодающему населению Советской России, страдавшему от разрухи и международной экономической блокады. Предложение не нашло отклика ни у союзников, ни у белогвардейцев. Казалось бы, почему? Из одной лишь жестокости к врагу? Но почему вместе с врагом должно страдать мирное население?! Однако не все так просто, как кажется. Прежде всего такая помощь вражеской стороне в условиях войны оказывается под контролем вражеского правительства, которое распределяет ее по своему усмотрению, и таким образом укрепляет его позиции. Стало быть, эта помощь может осуществляться только на жестких условиях, и, как правило, таким условием становится капитуляция. Само собой, на такие условия большевики бы не пошли. Они готовы были на любые жертвы ради осуществления своего 'великого эксперимента'.
Да и отступать им было уже некуда - мосты были давно сожжены. И даже если на минуту предположить, что они пошли бы на капитуляцию, после этого их лидеров ждал бы как минимум суд:
Отсутствие единства среди союзников лишний раз доказывается тем, что впоследствии, когда предприятие, в котором они так или иначе приняли участие, окончилось неудачно (для них прежде всего - материальными убытками), их представители печатно обвиняли в этом друг друга, что видно из их мемуаров. Англичане винили французов в нерадивости и ненужных амбициях, французы англичан - в безоговорочной поддержке режимов Колчака и Деникина без попыток их коррекции, что, по их мнению, привело к развитию худших черт этих режимов; те и другие обличали американцев в попустительстве большевизму, и, наконец, все вместе возмущались откровенно корыстным и хищническим поведением японцев. Впрочем, это старая истина: когда общее дело кончается крахом, потерпевшие начинают искать виноватых между собой:

Важнейшую роль играло то, что в руках Колчака оказался золотой запас России, захваченный войсками Комуча в Казани в августе 1918 года и позднее перевезенный в Омск. Здесь он и хранился в виде золотых монет и слитков, а также ювелирных изделий, платины, серебра и ценных бумаг. Золотой запас оценивался в 650 миллионов рублей золотом по довоенному курсу, что представляло по тем временам огромную сумму. Правительством Колчака было израсходовано в счет уплаты царских долгов и за поставки союзников 240 миллионов золотых рублей (строго говоря, 280, но 40 миллионов так и не дошли по назначению, будучи под шумок событий 'задержаны' атаманом Г. Семеновым в Чите).
Но обойтись без этих поставок было невозможно, ибо в обстановке хозяйственной разрухи в годы Гражданской войны промышленные предприятия снизили выработку в несколько раз. То же самое наблюдалось на советской территории, но там, как уже говорилось, хватало военных запасов с царских складов.

В отличие от нашей нынешней эпохи, в то время Запад верил в скорое восстановление в России правового государства. Уж слишком недолговечным казался режим большевиков. Об этом говорят многие факты и прежде всего, помимо отмеченной нами серьезной материальной помощи белым, интерес союзников к инвестициям в российскую экономику, практически отсутствующий (увы!) в наши дни. Крупные западные компании питали живейшие надежды насчет возобновления и развития своего участия в разработках русской нефти, угля и железа, в строительстве новых предприятий. Американцы, например, при Колчаке даже заявляли о своем намерении строить в городах Сибири небоскребы по образцу своих. В Иркутске было открыто сибирское представительство Союза американских фабрикантов.
И все равно, несмотря на все поставки союзников, Красная армия (и это признавали наиболее честные советские историки, вроде Н. Какурина) неизменно превосходила белых по количеству оружия: настолько велики были царские запасы и настолько недостаточна союзническая помощь белым (так, Деникину англичане поставили всего несколько десятков танков, хотя имели их тысячи, и после Первой мировой войны они были у них в явном переизбытке).
Но, несмотря на зависимость белых армий от поставок союзников, и Колчак, и Деникин, хотя и были вынуждены порой считаться с их позицией, диктовавшейся собственными политическими видами и выгодами этих держав, никогда не переходили грань между отдельными дипломатическими уступками и подчинением, вопреки утверждениям советской пропаганды, которой было выгодно изображать белых 'ставленниками международного империализма'. В целом они твердо отстаивали национальные интересы России, как они их понимали, и не допускали вмешательства союзников в свои внутренние дела.
Об этом свидетельствуют и приведенный выше факт отказа Колчака передать русские войска под командование французского генерала М. Жанена, и его последующий отказ передать под охрану союзников золотой запас России. По воспоминаниям министра Г. Гинса, при этом он без обиняков сказал им: 'Лучше пусть это золото достанется большевикам, чем будет увезено из России'[115].
И еще один яркий пример. На Дальнем Востоке, где по существу хозяйничали 'союзники' японцы и американцы, власть белых была, по сравнению с Уралом и Сибирью, призрачной. Позднее Колчак на допросе сам признал, что пребывание на Дальнем Востоке по пути в Сибирь в 1918 году оставило у него самое тяжелое впечатление, а именно, что этот край надолго потерян для России. И даже в дни его правления его уполномоченный на Дальнем Востоке Яшнов публично, в интервью прессе, говорил, что в этом крае 'у правительства нет реальной силы, на которую можно было бы опираться'[116], и прямо отмечал двуличие и коварство политики Японии, поддержку ею центробежных сил в России (в лице удельных князьков типа атамана Семенова), в то время как Соединенные Штаты были больше заняты европейскими делами, а Китай еще слишком слаб, чтобы активно вмешиваться в международную политику. Сам Колчак в конфиденциальной беседе с американским дипломатом Гаррисом в марте 1919 года признавался, что 'его правительство не может контролировать положения на Дальнем Востоке'[117]. Отношения между белыми и союзными войсками здесь были не лучшими, по причине слишком своевольного поведения последних, нередко случались конфликты и мелкие столкновения.
И вот осенью 1919 года, уже когда армии Колчака терпели поражение за поражением и отступали, во Владивостоке произошел крупный инцидент. В ответ на поступившую информацию о подготовке эсерами восстания командующий Приамурским военным округом генерал Розанов ввел в город дополнительные войска, в том числе и на территорию, занятую 'союзными' японскими и американскими войсками. Дальневосточное 'союзное' командование в ответ предъявило Розанову ультиматум о выводе русских воинских частей из Владивостока вообще, угрожая в противном случае применить силу. Реакция Колчака была немедленной и яростной.
Из приказа Колчака командующему Приамурским военным округом генералу Розанову от 29 сентября 1919 г.:
'Повелеваю вам оставить русские войска во Владивостоке и без моего повеления их оттуда не выводить: Требование о выводе их есть посягательство на суверенные права Российского правительства. Сообщите союзному командованию, что Владивосток есть русская крепость, в которой русские войска подчинены мне и ничьих распоряжений, кроме моих и уполномоченных мною лиц, не исполняют. Повелеваю вам оградить от всяких посягательств суверенные права России на территории крепости Владивосток, не останавливаясь, в крайнем случае, ни перед чем: Адмирал Колчак'[118].
Содержание и тон данного документа не оставляют камня на камне от инсинуаций советской пропаганды относительно 'ставленника иностранных держав', которые по недомыслию повторяют и до сей поры отдельные журналисты-'компатриоты' вроде С. Кара-Мурзы.
И что наиболее показательно, проявление твердости и отпора со стороны белых предводителей в таких случаях всегда было результативным. Так и в данном случае 'союзники' стушевались, и инцидент замялся. Достойный ответ Колчака 'зарвавшимся иностранцам', как писала о них белая пресса, укрепил его авторитет и снискал ему горячую поддержку в общественных кругах, засыпавших его поздравлениями по случаю победы в этом конфликте.
Другой инцидент такого рода, хотя и менее крупный, чем только что описанный, произошел в том же Владивостоке. Некий полковник Шарапов убил американского солдата, который в пьяном виде оскорбил и ударил его. Несмотря на давление американцев, наш военный суд в пику 'союзникам' оправдал полковника.

* * *
Непросто продвигалось дело и с официальным признанием правительства Колчака как общероссийского. Энергичные усилия к этому в интересах консолидации антибольшевистских сил прилагали в стране и за рубежом российские дипломаты и политические деятели кадетского и умеренно-правого направлений.
Позицию этих кругов наиболее емко и отчетливо выразила влиятельная екатеринбургская газета 'Отечественные ведомости':
'Всякая временная власть, которая образуется в Москве, - писала газета, предвосхищая события, - всякая военная сила, которая войдет в ее стены, будет носителем и пропагандистом верховной власти адмирала Колчака и никого иного - до того момента, когда в Москву: прибудет сам Верховный правитель, окруженный преданными ему сибирскими войсками и сопровождаемый транспортами хлеба'. В этих условиях, указывала далее газета, задача общественно-политических организаций и прессы - содействовать утверждению 'общегосударственного и международного значения Верховного правителя: путем организации общественного мнения и соответствующей агитации'[119].
Наконец, на рубеже мая-июня 1919 года о своем подчинении Колчаку как Верховному правителю России официально заявили командовавшие отдельными белыми армиями генералы Е.К. Миллер на Севере и Н.Н. Юденич на Северо-Западе. Приказом Верховного правителя они получали статус генерал-губернаторов и командующих вооруженными силами в их регионах.

Аналогичное заявление сделал возглавлявший на Юге Добровольческую армию, а после подчинения ему Дона в начале 1919 года - главнокомандующий Вооруженными силами Юга России генерал А.И. Деникин. Несомненно, между этими двумя ведущими вождями белых армий существовало скрытое соперничество, хотя внешне (в переписке, выступлениях, официальных документах) оба неизменно демонстрировали взаимное уважение. Оно подчеркивалось и позднее, когда все дело уже рухнуло, в материалах допроса Колчака и в мемуарах Деникина. Оба были примерно равновеликими фигурами и не опускались, к их чести, до попыток принизить значение друг друга.
Но в скрытой форме такое соперничество все-таки было. Деникин, несомненно, болезненно перенес тот факт, что союзники способствовали выдвижению на первый план Колчака, пришедшего, по сути, 'на готовое', в то время как Деникин вел борьбу непрерывно, еще начиная с Корниловского мятежа, и всего добивался собственными боевыми успехами.
С одной стороны, понимая необходимость консолидации сил, Деникин уже 11 января направил Колчаку телеграмму: 'Признаем верховную власть, принятую Вашим превосходительством, в уверенности, что Вы солидарны с основными началами политической и военной программы Добровольческой армии'[120]. После такой декларации бывший царский министр иностранных дел С.Д. Сазонов, исполнявший аналогичные функции в правительстве Деникина, был назначен министром иностранных дел 'объединенного' правительства и переехал в Париж (поскольку единой столицы у белых не было), откуда руководил деятельностью русских послов за границей.
Это произвело известное впечатление. Правительство Франции изъявило Колчаку свое удовлетворение единением Востока с Югом и назначением Сазонова, пользовавшегося авторитетом в дипломатических кругах Антанты. Несколько позже было образовано и объединенное военное представительство Колчака и Деникина за границей (тоже в Париже) под руководством известного генерала Д.Г. Щербачева.
Но, несмотря на обмен любезностями и установление контактов (осуществлявшихся с помощью пробиравшихся через линию фронта гонцов), Деникин долго тянул с официальным подчинением Колчаку, скорее стремясь рассматривать такие контакты, как равноправные. В свою очередь, Колчак болезненно воспринимал такое отмалчивание. К тому же в окружении Деникина многие считали, что именно его правительство имеет большее право именоваться всероссийским, несмотря на меньшую территорию. С таким заявлением перед прессой открыто выступил в феврале 1919 года лидер кадетского 'Национального центра' Федоров, находившийся в расположении деникинской армии.
Лишь после того как стало ясно, что правительства держав Согласия однозначно рассматривают Колчака как главу Белого движения и будут вести переговоры по основным вопросам именно с ним, Деникин внял настойчивым уговорам политиков и дипломатов и ради консолидации сил скрепя сердце заявил о подчинении ему.
Из приказа А.И. Деникина по армиям Юга от 30 мая 1919 г.:
'Спасение нашей Родины заключается в единой Верховной власти и нераздельном с нею едином Верховном командовании.
Исходя из этого глубокого убеждения, отдавая свою жизнь служению горячо любимой Родине и ставя превыше всего ее счастье, я подчиняюсь адмиралу Колчаку, как Верховному правителю Русского государства и Верховному главнокомандующему Русских армий.
Да благословит Господь его крестный путь и да дарует спасение России'[121].
С тех пор, соблюдая военную субординацию, все свои письма Колчаку Деникин писал в форме донесений подчиненного начальнику, начиная их со слова 'доношу'.
Колчак немедленно ответил ему приветственной телеграммой с выражением благодарности и 17 июня официально назначил Деникина своим заместителем, но - только как Верховного главнокомандующего. Лишь в сентябре, когда армии Колчака уже терпели поражения, он назначил его также своим заместителем как Верховного правителя.
Одновременно он издал указ, ограничивавший полномочия Деникина. Ввиду большой территориальной удаленности его армий, ему предоставлялась широкая самостоятельность в вопросах местного управления, военного командования и ведения сношений с союзниками. Но вопросы общей политики, как внутренней, так и внешней, земельный вопрос и финансовую политику Колчак оставлял в своей исключительной компетенции.
При этом сохранились свидетельства очевидцев: Колчак выражал тревогу, что в случае если Деникин возьмет Москву, то красные всей силой обрушатся на сибирские армии. Так что каждый из них, несомненно, мечтал опередить друг друга и первым принять лавры победителя большевиков. В общем, это было обычное для военных вождей соревнование в успехах. И все-таки ревность к победам друг друга порой мешала координации взаимных действий и сказывалась на общем деле не лучшим образом.
К тому же, официально заявив о подчинении Колчаку ради консолидации сил, по существу Деникин, ввиду отдаленности занимаемых им территорий от сферы действий Колчака, сохранил полную самостоятельность и в военно-оперативных действиях, и в управлении занятыми землями. Хотя режимы и армии Верховного правителя и главнокомандующего Югом строились примерно по единой схеме и имели одинаковую социально-политическую программу, реально единой власти не было да, вероятно, и не могло быть ввиду отдаленности территорий каждого из двоих диктаторов друг от друга. В пик успехов Колчака, когда весной 1919 года он подходил к Волге в направлении Казани и Самары, Деникин еще воевал в Донбассе и на Дону; а в разгар побед Деникина, когда осенью 1919-го он шел на Тулу в направлении на Москву и подступал к Саратову на Волге, Колчак уже отступил за Урал (даже в июне, когда Деникин только что перерезал Волгу в Царицыне, Колчак уже отступал, да и от Царицына до Уфы расстояние немалое). Крайне слабой была и координация действий, во многом из-за отсутствия прямой телеграфной связи: как правило, сообщения между ними шли кружным путем.
Трудно сравнивать Колчака и Деникина: это были фигуры примерно равного масштаба, каждый со своими плюсами и минусами. Колчак был более многогранной личностью: флотоводец, полярный путешественник и ученый, моряк и Верховный правитель, и жизненный путь его был более ярким, романтичным, особенно если прибавить и волнующую драматическую историю любви с Тимиревой, и трагическую гибель, создавшую вокруг него ореол мученика в глазах всей эмиграции. Наконец, он был официальным главой Белого движения, Верховным правителем, и в этом качестве его первенство признал и сам Деникин. Он имел большую по количеству армию (в разгар успехов - почти 400 тысяч, из них до 20 000 офицеров, против 150 тысяч у Деникина), занимал громадную территорию от Тихого океана почти до Волги. Не случайно поэтому, что интерес к личности Колчака в исторической литературе выше.
Но не следует преуменьшать и роль Антона Ивановича Деникина. Да, он не был столь разносторонен, это был 'чистый' военный до мозга костей, но и зато как специалист в своей области в Гражданскую войну он оказался более на своем месте, чем Колчак, который был дилетантом в военно-сухопутных вопросах, и внес несравненно больший личный вклад в военные действия. Биография его не столь ярка и драматична, но на склоне лет в ней был замечательный штрих - проявленный Деникиным в годы Второй мировой войны беззаветный патриотизм, когда он, находясь на оккупированной нацистами территории, отказался сотрудничать с ними и, несмотря на старые счеты с советской властью, предпочел полуголодное существование измене Родине. Деникин не был официальным вождем Белого движения, но имел армию, хотя и численно меньшую, зато отличавшуюся более высокими боевыми качествами, цветом офицерства, лучшую из армий Гражданской войны (особенно выделялись легендарные Корниловская, Марковская и Дроздовская дивизии), что позволяло ему побеждать красных почти полтора года меньшими силами, тогда как на колчаковском фронте успехи или неудачи колебались в зависимости от того, на чьей стороне (у красных или у белых) был на данный момент численный перевес. В чисто военном отношении деникинские Вооруженные силы Юга России (и прежде всего их ядро - Добровольческая армия) сыграли более выдающуюся и интересную роль в Гражданской войне, чем колчаковские войска и значительно дольше 'продержались' (хотя это объяснялось не столько личными талантами Деникина как полководца - действительно выдающегося полководца, - сколько кадровым составом и боевым материалом самой армии). Наконец, хотя они занимали меньшую территорию, но она была стратегически не менее важной: в период пика успехов (октябрь 1919) - Северный Кавказ, Крым и Новороссия с Одессой, большая часть Украины с Киевом и Харьковом, Донбасс, Дон, часть нижнего Поволжья (с Царицыном), центрально-черноземные губернии России (Курск, Воронеж, Орел). Слабостью деникинского фронта было другое: как отмечали многие очевидцы, побывавшие как на колчаковской, так и на деникинской территории и имевшие возможность сравнивать, в тылу Деникина хуже, чем у Колчака, были организованы хозяйственная жизнь и транспорт[122], и это при том, что и у Колчака они оставляли желать лучшего.
К одинаково слабым сторонам того и другого можно отнести дилетантизм (порой доходивший до наивности) в вопросах политики и гражданского управления (увы, русская армия не породила своего Наполеона или де Голля!), ограниченность и нечеткость политической программы, в конечном итоге предопределившую их поражение, сравнительную узость мировоззрения, свойственную военным людям вообще, специфически военное честолюбие, негибкость взглядов (Деникин хотя и был несколько либеральнее Колчака и не страдал такой 'манией милитаризма', но был не менее бескомпромиссным великодержавным националистом, а с собственными министрами обращался столь же бесцеремонно, как и Верховный правитель).
Пожалуй, в целом как личность Колчак представляет все же больше интереса. Но авангардом Белого движения была все-таки деникинская армия.

* * *
Державы Антанты, несмотря на помощь, присылку своих представителей и неоднократный обмен любезностями с Колчаком, тем не менее не спешили с его официальным признанием, и по другим причинам. Им прежде всего хотелось уяснить политическую программу его правительства, проверить его прочность, оценить перспективы на победу в Гражданской войне. А впредь до этого признания они заявили, что военные запасы во Владивостоке временно остаются под совместным союзническим контролем представителей Англии, Франции, США и Японии. Тем временем 'запускались пробные шары' в отношениях: шел периодический обмен приветственными телеграммами между Колчаком, с одной стороны, и французским премьером Клемансо, министром иностранных дел Пишоном и британским военным министром Черчиллем - с другой.
Своеобразным 'информационным бюро' белых на Западе стало образованное в Париже так называемое Русское политическое совещание, в состав которого вошли авторитетные политические деятели: первый глава Временного правительства князь Г.Е. Львов (в качестве председателя), министр иностранных дел С.Д. Сазонов, видный кадет В.А. Маклаков и лидер правых социалистов Н.В. Чайковский; позднее Колчак включил в его состав также знаменитого эсера-террориста Б.В. Савинкова, который, в отличие от большинства своей партии, стал непримиримым врагом большевиков и союзником белых.
На фоне впечатляющих успехов армии Колчака на фронте весной 1919 года в правящих кругах Запада, казалось бы, наметилась склонность к положительному решению вопроса об официальном признании его правительства в качестве всероссийского. Эта склонность особенно усилилась после того, как другие белые предводители - А.И. Деникин, Н.Н. Юденич, Е.К. Миллер - заявили наконец о своем подчинении Колчаку, что означало формальную консолидацию всего Белого движения вокруг него.
Все это произвело известное впечатление на Западе. В мае-июне настроения в пользу официального признания Колчака звучали на страницах таких ведущих западных газет, как английская 'Таймс', французские 'Фигаро' и 'Матэн', американская 'Нью-Йорк таймс', в высказываниях ряда влиятельных политиков, в том числе министра иностранных дел Японии Учиды. В частности, 'Нью-Йорк таймс' писала: 'Если союзники находятся накануне признания правительства адмирала Колчака, с которым связаны правительства Южной России и Архангельска, то все друзья русского народа должны почувствовать удовлетворение'[123]. Парижская газета 'Тан' считала, что следует признать колчаковское правительство без проволочек, чтобы не портить отношений с 'будущей Россией', - ведь падение советской власти казалось уже близким; иначе, предупреждала газета, будущая Россия может опасно сблизиться с Германией, чего французы определенно боялись.
Сказывалась и благоприятная в целом информация о деятельности Колчака, поступавшая к союзным правительствам от их военных и дипломатических представителей при его правительстве. 'Недавние победы на Уральском фронте, - писала в июне 1919 года японская газета 'Владиво-Ниппо', издававшаяся во Владивостоке, - способствовали росту его популярности, и благодаря этому он пользуется доверием не только со стороны членов правительства, но и со стороны торгово-промышленников'[124].
В июне популярная парижская газета 'Фигаро' публикует на своих страницах большую хвалебную биографию Колчака. Министр иностранных дел Франции Пишон на заседании палаты депутатов 27 июня аттестовал его как 'солдата и хорошего патриота'. А лидер кадетов Павел Милюков, обращаясь к союзникам, назвал правительство Колчака 'единственным прочным правительством России'. В свою очередь, парижская 'Матэн' писала: 'Омское правительство стало моральной силой, которой подчинились в России все, ведущие борьбу с большевизмом'[125]. А американский консул в Омске Дж. Эмбри в своем интервью 'Нью-Йорк таймс' в июле 1919 года даже назвал Колчака 'величайшим человеком, которого выдвинула революция'[126] (хотя в общем-то американцы не 'баловали' адмирала, а их военный представитель генерал В. Гревс относился к колчаковскому режиму негативно). Многие сравнивали его с Наполеоном, который 'усмирит и обуздает' революцию, сохранив все лучшее из ее завоеваний.
В это время польская газета 'Курьер Поранны' отмечала: 'Колчак так же теперь в моде на Западе, как некогда царь'[127]. И хотя в этой 'моде' на того и другого был известный налет увлечения 'русской экзотикой', можно сразу выявить существенное различие между ними. 'Мода' на Николая II на Западе лучшей поры франко-русского союза объяснялась исключительно привлекательностью России в качестве сильного союзника против агрессивной кайзеровской Германии; личные достоинства последнего царя здесь никакой роли ровным счетом не играли: как известно, их и не было, кроме разве что представительности и воспитанности, отмечавшейся всеми иностранными дипломатами.
С Колчаком обстояло все наоборот. В 1919 году Россия, раздираемая Гражданской войной, представляла печальное зрелище, и интерес к ней со стороны наиболее дальновидных западных политиков обусловливался лишь пониманием опасности происходивших в ней событий, равно как и опасности ее сближения в будущем с Германией, на время поверженной, но сохранившей экономический потенциал и реваншистские устремления. В этих условиях Колчак, с которым руководители Англии и США познакомились в 1917 году и который произвел на них большое впечатление именно своими личными качествами, представлялся западным правительствам тем человеком, кто сумеет свернуть Россию с опасного пути.
Из ответной телеграммы премьер-министра Франции Жоржа Клемансо адмиралу А.В. Колчаку по случаю поздравления с заключением мира с Германией (июнь 1919 г.):
'Я горячо желаю, чтобы под Вашим благородным водительством защитники свободы и национального бытия России вышли в свою очередь победителями из той борьбы, которую они ведут. Союзники твердо надеются, что Россия скоро снова займет свое место в ряду великих демократических наций'[128].
На этом фоне многие русские либеральные политики, 'воспрянув духом', поторопились с чересчур оптимистическими прогнозами. Екатеринбургские 'Отечественные ведомости' уже писали о том, что 'молодая государственная власть наша входит как свой, как равноправный и признанный член единой семьи, в круг народов великой государственной культуры', более того - 'в круг государств наибольшего фактического могущества'[129].
Более трезвые политики, и в частности, сам Колчак, понимали, что до этого еще далеко. Отражавшая их позицию кадетская 'Сибирская речь' (Омск) задавалась вопросами: слова - словами, а как насчет увеличения реальной помощи союзников, по-прежнему недостаточной? И не потребуют ли они в обмен на это признать 'самоопределение' национальных окраин России, шедшее вразрез с ее геополитическими интересами и прямо противоречившее лозунгам белых? Когда же стали известны условия, на которых Запад готов признать правительство Колчака, некоторые белые газеты ('Уссурийский край', 'Дальневосточное обозрение') задались вопросом: что же это за признание на каких-то условиях, как не попытка давления извне, навязывания своей позиции?
В этом давлении, кстати, сыграла не последнюю роль все та же наша социалистическая демократия. Находившиеся за границей бывший глава Временного правительства А.Ф. Керенский и бывший глава Директории Н.Д. Авксентьев призывали союзные державы прежде признания потребовать от Колчака 'гарантий демократии'. Кадеты презрительно обозвали их за это 'бледными мальчиками', мстящими за собственное поражение и потерю власти (статья профессора Н. Устрялова в 'Сибирской речи' за 4 июня 1919 г.), а персонально Керенского очень удачно назвали 'Хлестаковым русской революции'.
Даже влиятельная правая французская газета 'Матэн' предостерегала союзников от предъявления каких-либо условий Колчаку, замечая по этому поводу: 'Когда адмирал Колчак будет в Москве, он сделает то, что сам найдет нужным, а не то, что потребуют от него союзники. Невыгодно говорить в повелительном тоне с теми, над кем не имеешь реальной власти'[130]. Лондонская 'Таймс' также отмечала 'упрямо высокомерное стремление навязывать свои приемы и предрассудки русскому народу'[131].
Тем не менее условия от союзников все-таки последовали. 26 мая 1919 года пять ведущих держав Антанты: Англия, Франция, США, Япония и Италия - направили Колчаку совместное обращение, подписанное главами государств и правительств: премьер-министром Франции Клемансо, премьером Великобритании Ллойд-Джорджем, президентом США Вильсоном, итальянским премьером Орландо, а также представителем Японии маркизом Сайондзи. В обращении изъявлялась готовность к признанию правительства адмирала в качестве всероссийской власти при условии внятных заверений с его стороны, что он, во-первых, преследует демократические цели и, во-вторых, не будет посягать на права национальных меньшинств (по некоторым сведениям, на предъявлении этих условий настояли все те же два фарисействующих демократа из союзных руководителей - Вильсон и Ллойд-Джордж).
Верховный правитель был поставлен в сложное положение. Его воззрения были весьма далеки от демократии, хотя он и понимал, что управлять страной в ХХ веке без учета общественного мнения нельзя (другой вопрос, как его использовать. Такие корифеи тоталитарных режимов ушедшего столетия, как Сталин, Гитлер и Муссолини, проявили замечательное искусство манипулирования общественным сознанием, при этом оставаясь абсолютными тиранами). А в национальном вопросе Колчак был, как и все белые, убежденным сторонником единства Империи. Однако игнорировать позицию союзников он тоже не мог, поскольку остро нуждался в военных поставках.
В результате ответ на обращение союзников, врученный их представителям 3 июня (в тот же день, когда его получил Колчак), был составлен в осторожной дипломатической форме, в общих словах подтверждая приверженность двум запрошенным союзниками принципам, но с такими оговорками, что его можно было истолковать по-разному.
В целом ответ адмирала удовлетворил союзников. Но даже после этого конференция ведущих держав Согласия в своем послании от 24 июня, хотя и выразила свое одобрение и обещание предоставлять всевозможную помощь, вопрос о признании его правительства 'де-юре' обошла молчанием. Для ознакомления с положением на месте Америка несколько позже командировала к Колчаку своего посла в Японии Морриса. Он вынес благожелательное впечатление от встречи, а антисоветский настрой сибирских земств (по незнанию России) принял за общее мнение народа. В своем резюме посол рекомендовал союзным державам признать правительство Колчака де-юре.
Но акта формального признания так и не последовало. Союзники заняли выжидательную позицию. Все дальнейшее зависело от военных успехов и исхода борьбы на фронте. По этому поводу еще раньше справедливо выразился в газетном интервью товарищ министра иностранных дел Г. Гинс: 'Первый наш дипломат - это армия'[132].
Единственным иностранным государством, де-юре признавшим правительство Колчака правительством всей России (в мае 1919 года), была Югославия, издавна связанная с Российской империей теснейшими союзническими узами и сохранившая благодарность по отношению к ней за помощь, оказанную в Первой мировой войне. Ее правители видели в белых преемников старой России. Особенно подчеркнуто демонстрировал свою дружбу с ними принц-регент Александр (будущий король), в свое время окончивший в России привилегированный Пажеский корпус, прекрасно знавший русский язык и считавший русских белых офицеров братьями по оружию. Югославия направила на помощь белым несколько сербских добровольческих частей. Но позиция этой небольшой страны, которая не могла оказать белым сколько-нибудь реальную поддержку, серьезного значения не имела.
В целом же, если не считать англичан, которые помогали белым больше всех остальных, вместе взятых, и при этом вели себя вполне корректно, прочие 'союзники' не столько помогали им, сколько вредили своими междоусобными склоками и эгоистическими амбициями.

Ссылки:

76-Гинс Г.К. Указ. соч. - С. 202.
77- Уорд Дж. Указ. соч. - С. 130
78- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 23 января.
79- Сибирская жизнь. 1919, 5 февраля.
80- Жанен М. Отрывки из моего сибирского дневника. // Колчаковщина. Из белых мемуаров. - Л., 1930. - С. 120
81-Сибирская жизнь. 1919, 12 февраля.
82- Там же.
83- Гревс В. Американская авантюра в Сибири. - М., 1932. - С. 138.
84- Цит. по кн.: Флеминг П. Судьба адмирала Колчака. - М., 2006. - С. 151.
85- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 7 октября.
86- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 19 февраля.
87- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 7 февраля.
88- Имеются в виду общие потери - убитыми, ранеными и пленными. Но даже потери России одними убитыми в этой войне достигали цифры 2 млн. - больше, чем потери всех остальных участвовавших в войне стран.
89- Сибирская речь. 1919, 17 января.
90- Сибирская жизнь. 1919, 7 августа.
91- Флеминг П. Указ. соч. - С. 151.
92- Сибирская речь. 1919, 1 марта.
93- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 29 января.
94- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 18 февраля.
95- Сибирская речь. 1919, 14 февраля.
96- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 4 февраля.
97- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 18 февраля.
98- Газета 'Галуа' (Париж). 1919, 23 января.
99- Сибирская жизнь. 1919, 4 февраля.
100- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 6 марта.
101- Сообщение РТА, 1919, 20 февраля.
102- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 19 февраля.
103- Сибирская жизнь. 1919, 5 марта.
104- Сибирская жизнь. 1919, 5 сентября.
105- Сибирская речь. 1919, 26 января.
106- Газета 'Свободная Сибирь' (Красноярск). 1919, 1 февраля.
107- Сибирская жизнь. 1919, 8 февраля.
108- Газета 'Фигаро' (Париж). 1919, 11 марта.
109- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 27 апреля
110- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 1 августа.
111- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 22 февраля.
112- Военно-исторический вестник. Париж. 1960. ? 16. С. 18.
113- Сибирская жизнь. 1919, 26 февраля.
114- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 31 октября.
115- Гинс Г.К. Указ. соч. - С. 440.
116- Заря. 1919, 3 января.
117- Гревс В. Указ. соч. - С. 107.
118- Цит. по кн.: Гинс Г.К. Указ. соч. - С. 443-444.
119- Отечественные ведомости (Екатеринбург). 1919, 9 февраля.
120- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 14 января.
121- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 24 июня.
122- См. интервью делегатов 'Национального центра' газете 'Сибирская жизнь', 1919, 5 августа.
123- Нью-Йорк таймс. 1919, 25 апреля.
124- Цит. по газете 'Заря', 1919, 12 июня.
125- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 29 июня.
126- Нью-Йорк таймс. 1919, 10 июля.
127- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 2 октября.
128- Гинс Г.К. Указ. соч. - С. 62.
129- Цит. по газете 'Сибирская жизнь', 1919, 14 июня.
130- Цит. по газете 'Сибирская речь', 1919, 29 июня.
131- Цит. по газете 'Наша заря', 1919, 14 мая.
132- Сибирская речь. 1919, 11 января.